Pesmi v ruščini
Клемен Писк
Стихотворения
Перевела Юлия Юнусова
Страусиные яйца
Под горячим солнцем пустыни я учил бушманов философии:
я высказывал мысли из христианской антропологии, пояснял
европейскую метафизику, Шиллера, Платона и Фому
Аквинского, возвышенно рассказывал об абсолютном и о высшей реальности.
Но неожиданно я почувствовал потребность украсть страусиные яйца.
Я встал и закричал:
"Смотрите, бушманы! Голод вселился в мои мозги,
и жажда раздирает горло. О чем подумает человек,
когда увидит гнездо со страусиными яйцами?
Пусть он смотрит на них, пока не насытится?
Пусть утолит его жажду одна только мысль о жидкости, что в яйце?
Нет-нет, дорогие бушманы!
Яйцо запрещено брать человеку, оно недостижимо для него,
однако, иногда он должен взять его.
И пошел я к страусиному гнезду искать запретный клад,
воровато протянул руки и взял яйцо.
Страус раскинул перья и побежал за мной,
я же бежал с яйцом в руке,
но споткнулся и упал на горячий песок пустыни,
яйцо покатилось по песку,
и я разбил его своим телом.
Страус безжалостно клевал меня,
и моя кровь смешивалась с желтком.
Бушманы стояли в стороне и наблюдали за моей смертью.
Самый старый из них сказал:
"Все мы люди - страусы. Все мы то здесь, то там раскидываем перья
и преследуем воров, что тревожат нас.
И иногда мы падаем на могилы предков,
но не для того чтобы узнать о них.
Голову в песок мы прячем только тогда,
когда над нашими телами выносится приговор".
Пустынник
Пустынник провел на песке черту и сказал:
"Ты не смеешь переходить через нее". Потом он нарисовал круг,
сказав: "Ты должен остаться в этом кругу. Можешь через него
переступить, но только не через черту". Налетел ветер,
и черта пропала. Волк стоял в кругу.
Мороз и дожди истощили его, но он не
сдвинулся с места. Он не знал, существует ли черта,
даже когда ее нет на песке.
Пустынник и существование
Пустынника засыпала лавина и он ждал
под снегом, что его спасут. Но
никто не пришел за ним. "Ну хотя бы
альпийский спаниель с фляжкой рома
на ошейнике появился что ли и меня откопал, - так
размышлял пустынник, - или
хотя бы я верил, что где-то там наверху живет
Бог, которого беспокоит моя судьба".
И постепенно он осознавал свое убогое
существование, какое оно быстротечное, как
оно обременяет его и какое
оно непознанное в множестве обычных
явлений.
Пустынник закрыл глаза.
Он все еще осознавал самого себя;
он чувствовал, как со всех сторон его окружает снег.
Вдруг он понял, как просто
жить - он осознал это только сейчас,
под снегом.
Пустынник молчал.
В своих мыслях он боролся
со снегом и Землей.
И Земля вращалась, готовясь
в любой миг его поглотить.
Битлз
Я хожу в пространстве и открываю предметы, которые
они оставили после своего ухода; гитара - симметричная,
как будто ее хозяином был левша. "И я
левша, - думаю, - только моя гитара не симметричная,
она сделана специально для левши. Ее сделал по заказу
один мастер". Я спрашиваю себя, должен ли был
Пол переставить кобылку или, может быть, у него был свой
английский мастер, к которому он зашел и
заказал гитару... Я иду дальше по узкому коридору пространства.
Захожу в маленькую влажную комнату. В углу стоит индийский
ситар, который оставил Джордж. Это инструмент, чья мелодия
строится на иных расстояниях между нотами, самая малая
единица не полутон, а четверть; это та
граница, порог, который человеческое ухо еще
воспринимает. Иду дальше и захожу в следующую комнату.
И замечаю наполовину выкуренную сигарету марихуаны.
Кажется, что она принадлежала Ринго, но что-то мне говорит,
что ее курил Джон.
Превратник
Я закрываю комнату; в ней убраны кокарды,
текст «Марсельезы» и мой старый якобинский
колпак. Он пыльный и мне страшно за него,
а если я выброшу его, я спасусь от
сантиментов. Причудливо кричит птица, что летит
к Литовскому графству. Я трижды плюю в огонь,
гашу свечу, иду во двор замка
и седлаю коня. «Но, но!» -
стегаю я своего быстрого воронца, и вот мы уже
летим мимо разбойничьих стоянок, как рыцарь
и оруженосец, готовые к разным авантюрам.
Приближается трактир – только откуда мне
знать, что сам милостивый император ездит где-то
здесь – я надеваю маску и достаю
острый кинжал. Свобода погружается в ночь тогда,
когда кто-то кричит: «Республика!», когда интимность
исчезает в болотных рвах, когда меня хватает
стража Рембранта (пенящаяся в тумане
утра), когда грязь бормочет, что я буду обезглавлен.
Дедушкина смерть
Шел 1994 год и было майское утро,
Заря перемешивала краски на палитре художника,
А я сидел на скамейке в саду и ковал утренние стихи.
Мой одинокий отец уставился на собственного отца,
Как тот наморщил высокий лоб и в последних
вздохах повторял важные слова.
И когда он умер, после него остались птичьи иски, судные дни,
серебряные римские монеты в 10 асов или 4 сестерция,
появились возражения совести на кровью оскверненных губах
и тетин кризис существования.
А я не думал о таких перипетиях,
Я и дальше сидел на скамейке в саду и ковал стихи.
Поэзия – мимикрия, тайник безрассудных пророков.
Как неядовитая муха, поэт притаился в ее живых красках
и издалека защищается от поэтических образов.
Доктора Писка медленный свинг
Напиши что-нибудь, что вымершему мельнику вернет
радость от работы, и мельничные жернова опять будут молоть зерно,
и колесо завертится с двойной скоростью:
течение реки бешено закачает его и с силой погонит,
когда оно будет слушать, что ты создал.
Напиши что-нибудь, что у усталого академика
разбудит желание жить, и выгонит страх
из ученых костей и даст новую надежду,
и он отложит снотворное и напишет
еще какое-нибудь научное исследование.
И чернильная ручка пролила на нотный стан такие чернила,
что ноты почувствовали взаимопроникновение
и полифонично флиртовали друг с другом.
В гармоничном распаде они были опийным экстрактом,
они шелестели как повышенное произнесение
аффрикат и шумных согласных,
вырыгивая отточенный минорный огонь.
Появился свинг.
Тридцать один такт, двадцать аккордов, четыре модуляции.
Медленный свинг.
Я не заканчивал с ним ни одного факультета.
Я стал доктором сам.
Я сам себе был наставником и отдал партитуру сам себе на подпись.
Привет чешской курве
Твои груди острые как Крконоше, ядреные как короткие
предложения, мягкие как стальные парни из общества «Сокол»,
развитые как чешская экономика, кипучие как Йозеф Швейк
от радости или как молодое вино в моравских винодельнях, буйные
как зелень в Петрине, сочные как толкование Грабала,
витальные как стайер Затопек, обильные как порция
гренок, красивые как Мисс-Чехия`96, подходящие как
два мужичка из мультика «А», финансово успешные как Ева Херцигова,
надежные как голкипер Гашек и горячие как Ян Гус на костре.