Klemen Pisk

Все началось в то лето, когда я оглох на левое ухо. Мы, ребята, любили заходить в бассейн и целыми днями плавать в грязной воде, нырять между фекалиями грудных детей в детском бассейне, то там, то здесь скакать в глубокую воду, в которую простодушно писали взрослые. Вечером, когда купание уже было запрещено, мы с будущим чемпионом по теннису перелезли через железную ограду и минуя охранников осторожно добрались до бассейна. Разделись до детских трусов, ведь тогда у нас еще были маленькие попки, и ухнулись в безлюдный бассейн, манящий нас своей чудесной зеленой краской. Нам даже не пришла в голову мысль, что работник бассейна налил туда немыслимое количество хлора, чтобы продезинфицировать мочу в воде. (Работником бассейна был собственно говоря Анин отец, а Аня была теннисисткой, оставившей теннис еще до появления менструации). И мы, бедные дети, попали в его пасть! В это огромное количество хлора, по которому мы так весело шлепали, хотя по сильному запаху догадывались, что не все в порядке. Я даже нырнул и, несмотря на маленькие детские легкие, проплыл бассейн в ширину. Прыгал головой вперед, солдатиком, на задницу и кувырком. Сальто вперед, сальто назад, брызганье, шлепанье. Тогда появился могучий усач, отец теннисистки, оставившей теннис еще до появления менструации! Уже издали нам грозил кулаком так, как будто был не простой член Коммунистической партии, а возможно даже ее председатель. До него, аппаратчика, дошло, что он грозил бедным детям, хотя он сам был главным виновником, не предупредившим трагедии. И кто его назначил работником бассейна? Мы с будущим чемпионом по теннису заметили его уже издалека. Поскольку мы были еще неуверенными в себе, мы ожидали его со страхом.

– Здравствуйте, дяденька, извините, – торопились мы с извинениями.

Отец теннисистки, оставившей теннис еще до наступления менструации, зло наморщил брови и сказал:

– Как вы можете быть такими глупыми! Я только что налил в воду хлор! Вы вообще понимаете, как это опасно? Убирайтесь сейчас же! Если что-то случится, я не отвечаю.

Последствия были следующими: будущему чемпиону страны ничего не было, а у меня лопнула барабанная перепонка. Я очень хорошо помню, как я лежал на диване у бабушки и стонал, пришло почти все семейство, от тети и дяди до двоюродных брата и сестры, все были там и призывали меня перестать притворяться, и только когда из моего левого уха потекла кровь, началась паника и крики, чтобы я тотчас шел к врачу, чего я еще жду. И глухой и кровавящий на левое ухо я пошел с отцом к отоларингологу, и мы ждали в очереди три часа, ведь тогда еще был коммунизм, и медицина еще хромала. Отцу я сказал, что такая куча народу скорее всего из-за того, что человек – отоларинголог.

– Если бы он был только отолог, было бы быстрее, ведь нас было бы лишь тридцать три процента. Не так ли, папа? – сказал я восхищенно с ваткой в ухе.

Отец кивнул и почесал меня по голове.

Врач после нескольких осмотров и замененных ваток мог только покачать головой. Он определил, что перепонка уже не сможет зажить, что разъедина, вызванная хлором, слишком сильна и что я должен буду привыкнуть к тому, что с этих пор вместо стерео буду слышать лишь в моно технике. Это было сильнейшим ударом по моей психике. В один прекрасный день из обыкновенного гражданина я превратился в инвалида, и не по собственной вине. Несколько дней я беспрестанно плакал и вытирал подушкой сопли и другие вытекающие жидкости.

Как молодой перспективный теннисист я был неожиданно смещен на невыгодную позицию. И я оставил теннис из-за душевных переживаний, ведь в физическом смысле я все еще был способен ударять по мечу и бегать туда-сюда по полю. Быть глухим на одно ухо – это еще не конец света. Но мне было стыдно перед другими теннисистами, что меня будут дразнить из-за моего недостатка, поэтому я больше не дружил с бывшими друзьями. Будущий чемпион страны зря мне звонил по телефону. Я ушел в себя, были каникулы, жаркое лето, а я редко выходил из дома. Я страшно мучился и скучал. Отец заметил мое мореное состояние и потому решил меня как-нибудь развлечь. Однажды его дольше обычного не было с работы, а когда пришел, весело сказал:

– Давай пошли! Я запишу тебя в общество инвалидов.

По скрипящей лестнице – насколько я мог слышать ее скрип – мы запыхавшись поднялись на третий этаж. Вывеска на дверях говорила, что мы попали по адресу. Отец постучал, и через минуту дверь открыл чудный косоглазый мужик. Пригласил нас в затхлую комнату, в которой уже сидели горбатая старуха и мужчина с деревянной ногой. Оба смотрели мрачно, сидящая в коляске старуха что-то бормотала, а деревянная нога что-то жевал без капли уважения. Косоглазый показал на свободные стулья, чтобы мы туда сели, потом спросил отца:

– Что с ним?

– Он глухой, – ответил отец.

– Ты глухой? – спросил косоглазый, повернув голову в мою сторону.

– Всего на одно ухо, – сказал я.

– Жаль! Если бы на оба, тебе не нужно было платить членских взносов. Посмотри на меня. Я слеп на оба глаза, и мне даже в голову не приходит что-либо платить. Ха-ха-ха!

Некоторое время он тупо ржал, потом, став серьезным, сказал отцу:

– Ваш сын соответствует всем условиям, чтобы стать членом нашего общества. Пожалуйста, заполните анкету и оплатите взносы.

Отец вписал необходимые данные, расписался и заплатил. Сам я в этом особо не участвовал, поскольку был еще несовершеннолетним. Моя жизнь еще не была следствием моей свободной воли, обо всем решал мой отец. И если даже иногда я не соглашался с ним, я никогда ему не возражал, в конце концов, у меня не было для этого настроения, которое я потерял с тех пор, как стал глухим.

– А сейчас оставьте сына у нас, пусть немного привыкнет к жизни в нашем обществе. Приходите за ним через три часа, – сказал слепой.

– Хорошо, – кивнул отец и покинул помещение общества.

Мы сидели в тишине, старуха перестала бормотать и погрузилась в вязание варежек, одноногий начал чесать левую ногу. Я ковырял в носу и скучал. Слепой косоглазый, наконец, сказал:

– Еще немного подожди, потом начнется турнир!

– Какой турнир? – спросил я удивленно.

– Шахматный турнир! Последняя пятница месяца. Тогда в нашем обществе проходит турнир. Ты тоже сможешь сыграть, если будешь хорошо себя вести!

– Но я не умею играть в шахматы.

– Не умеешь играть в шахматы? – удивленно воскликнули хором все инвалиды.

Во мне появились глубокая фрустрация и страх. Анксиозный жар пробежал по моему разъеденному от хлора телу, вдруг я почувствовал, что я не равноценен тем, кто спокойно – талантливо – перемещали деревянные фигуры, а я даже понятия не имел, как передвигается конь, не знал, что такое «en passant», никто не рассказал мне о значении атаки пешками, и даже мысли не было о том, чтобы кто-то мне объяснил суть шахматного боя, нет, ни в коем случае, для меня шахматы были вроде нард, странным казалось лишь то, почему никто не бросает кубики.

Я заказал отцу принести мне из библиотеки как можно больше книг по шахматам и купить шахматный набор большого размера. Дома были лишь маленькие шахматы, пластиковые и обитые, подходящие только для детей. И отец принес домой кучу толстых талмудов (чтобы по ним человек учился годы и годы) и какую-то твердую доску, вообще-то большого размера, но нетоварного вида, поэтому дешевую.

Через месяц углубленного изучения я чувствовал себя настоящим шахматным мачо, шахматным Арнольдом Шварценеггером, в голову пришла невыносимая уверенность в себе, я чувствовал, что могу победить кого угодно в обществе инвалидов. Но там все было иначе, нежели я себе представлял. Никто не играл так, как было написано в книгах, все передвигали пешки на странные поля и меня, неопытного парня, поставили на место. Сначала беззубый поставил мне мат уже на пятнадцатом ходу, потом одноногая старуха, пожертвовав слоном, обыграла меня за тридцать ходов, а потом чертяга-идиот, имевший проблемы с речью и во время ходьбы исполнявший брейк-данс, затоптал двумя ходами на предпоследней линии, так что у меня от злости сдали нервы, и я украдкой плакал от обиды. Слезы лились ручьем. Мне было стыдно, и я уже хотел выйти из общества, но тогда ко мне подошло тридцатипятилетнее чудовище с марлей на глазе, которое гордилось званием кандидата в мастера спорта, и сказало:

– Я Бране. Если хочешь, стану твоим тренером.

Красота Бране – неописуема. Детский плач внезапно утих и сменился мелкой улыбкой на нежном лице. Между нами воспылала ирреальная энергия, мы были связаны ею, мы почувствовали друг друга, как любовники, впервые видевшие друг друга и жаждущие горячей ночи. Так мы тогда хотели друг друга. Был возвышенный момент – как будто самая красивая девушка школы спрашивала, хочу ли я дружить с ней, да что я говорю – намного лучше, было, действительно, здорово. Сексуальная марля на глазе Бране, эх, сколько же учености, должно быть, скрывалось за ней, сколько шахматных комбинаций уже просчитала та марля, скорее всего он не менял ее лет десять, но все же – в ней была глубина шахматной сущности. Я завидовал этой марле Бране, возможно я бы и сам стал кандидатом в мастера спорта, если она была у меня, может, он мне ее завещает – размышлял я. Бране предложил мне руку безграничной дружбы. Я кивнул и предался его привлекательному шахматному телу, окунулся в эту шахматную эротику: быть инвалидом – быть успешным шахматистом.

Мы стали с ним не разлей вода. От него я узнал, в чем были мои ошибки. Я слишком много внимания уделял дебюту, а Бране – мудрец среди шахматных мудрецов – твердил, что для молодого паренька лучше всего, если он научится концу игры, потом ее средней части и лишь потом дебюту. Так я из его вонючих, но симпатичных уст узнал, что боковая пешка не может победить в конце игры, что нужно с королем достичь так называемой оппозиции и что отдаленная оппозиция тогда, когда не твой ход, а твой король отдален на нечетное количество полей. Он показывал, как сделать мат конем и слоном, показывал, как довести пешку до последней линии, показывал, как нужно сдать слона для нападения, показывал также свои яйца и рукой щекотал меня под майкой, но кто бы мог обижаться на этого великого гения, на это мы не обращали внимания и лишь хихикали.

– Хи-хи-хи, пойдем в ванную? – много раз спрашивал он, хотя не любил часто мыться.

Я соглашался при одном условии, что на середину ванной он поставит плавающую шахматную доску, купленную в Венгрии у доктора Полгара. Таким образом, мы максимум времени уделяли моему шахматному прогрессу. И действительно, с тех пор как Бране взял надо мной шефство, мой прогресс был очевиден: как бы в шутку я освоил четвертую, затем третью и вторую категории. Потом немного остановился, но Бране сказал, что это абсолютно нормально, ведь я еще маленький мальчик; и почесывал меня по мальчишечьей груди и приговаривал, что я настолько талантлив, что за год стану кандидатом в мастера спорта, и чем черт не шутит, однажды стану даже гроссмейстером. Эти его ласки меня успокаивали.

– Завтра у тебя будет возможность показать себя. На чемпионате страны среди пионеров будут очень сильные соперники, – сказал Бране, когда мы как-то готовились к самому важному соревнованию в моей жизни.

– Бране, но ты ведь тоже придешь? – спросил я, глядя на него умоляющими глазами. – Я хочу, чтоб ты был со мной. Чтобы как тренер мне дал какой-нибудь совет.

– Конечно, приду. На меня ты всегда можешь рассчитывать.

Я поцеловал его в шершавую, корявую щеку, обнял и ушел домой. Мое состояние перед сном было очень тревожным, турнир вызывал во мне напряжение. С одной стороны, я ждал с нетерпением, когда бои начнутся, с другой стороны, мне было страшно, что я не оправдаю доверия Бране. Он считал, что я своим талантом мог бы освоить минимально шестое место, а если у меня будет вдохновение, то могу попасть в тройку победителей. И это меня обременяло. Было страшное давление на мою детскую психику. Я помолился «Отче наш» и попросил Бога, чтобы я занял как можно более высокое место, потом я уснул, во сне я видел тысячи шахматных комбинаций.

На следующий день уже в семь утра я сел на городской автобус, которой отвез меня в ближайшую деревню на чемпионат страны среди пионеров. Турнир проходил в средней школе Иосипа Броз Тита. Тогда мы жили в коммунизме, и школы называли по имени диктаторов и военных преступников. Но в то время это меня вообще не интересовало, я был абсолютно аполитичным мальчиком, важно было то, что я могу играть в шахматы. Когда вошел в здание школы, меня ожидали три учительницы. Они были удивлены, что я пришел сам, без сопровождения, но я им ответил, что мой тренер скоро придет. Но тренера не было. Мне казалось это странным, ведь Бране всегда был точен. Если он не мог прийти, то всегда извинялся. Хотя, конечно, иногда он был ненадежен как латышский гамбит, страстен как испанская оборона, пассивно холоден как королевское фианкетто и отвратителен как защита Бенони. Но это еще не значит, что он специально так меня подставил. «Придет, – сказал я сам себе, – немного опоздает, но я ведь могу сыграть первую партию и без тренера».

И мы, мальчишки, стукнув по часам, так что поднялся шум как у часовщика, начали игру. В первой партии я сразился с сухощавым грязнулей в короткой стильной рубашке. Я мог бы назвать его греческим мыслителем – он пыхтел над каждым ходом и сразу же потратил столько времени, что на двадцатом ходу его флажок уже упал бы, если бы до этого (конечно) он не поставил мне красивый мат. Это было большим ударом для меня, как говорили, таланта, уже в начале турнира. Но если турнир длится девять партий и если я проиграл первую, то это еще не такая страшная трагедия, ведь турнир проходил по швейцарской системе. «Еще есть время», – твердил я себе. Вторую партию я играл черными против брюнета с говяжьей головой в перхоти, который победил меня на семнадцатом ходу, когда я, дурак из дураков, не заметил королеву и начал, как будто бы у меня были припадки, левой рукой бить себя по голове. Далее следовал бой с Ангелочком. Маленький второклассник еле выглядывал из-за края стола. Учительницы любили покровительственно чесать его по голове, но он передвигал фигуры как молодой Капабланка, уверенно, остро, нападающее. Ангелочком мы называли его потому, что у него были очки, которые подчеркивали его невинность, и потому что в свидетельство своей детскости по окончании успешного поединка он любил подходить к учительнице-покровительнице-тренеру.

– Где твои, крылышки, ангелочек? – подзадорил я его еще до того, как он успел сделать первый ход, а он зло нахмурился.

– Где твоя перепонка, глухня? – передразнил он меня.

Очевидно, и для меня придумали прозвище. Это фраза меня задела, на минуту я мечтательно задумался – я плавал в мире своей слуховой ограниченности и успокаивал себя мыслью, что повреждено только левое ухо, правое работает по всем нормативам. О моей инвалидности стало известно, слухи расползлись быстро, хотя я до сих пор верил, что свою проблему скрываю успешно. Я уже не мог играть партию, я только размышлял и мечтал.

Я такой же, как и все, меня тоже назвали, обозвали, обозначили. Человеческая стилевая черта. Я не могу убежать, не могу скрыться, не могу переплыть на другой берег. Где ты, Бране, мой покровитель? Где ты, Бране, чтобы защитить меня?

А его не было на этом турнире. Это меня убило так сильно, что я проигрывал партию за партией. Я был в страшном психическом кризисе, мне катастрофически не хватало времени, падали флажки, я не замечал ферзей и дам, это меня особенно задевало, ведь я думал, что я великий талант. На мне отыгрывались самые маленькие, самые неумные, те, кто едва умел переставлять фигуры. Для меня это было настоящее фиаско. Я не заработал ни одного бала. В конце все должны были получить свидетельства об участии – цветные дипломы, даже я, который был последним. Но я не выдержал этого давления и перед вручением ушел из средней школы, сел на автобус и поехал из деревни обратно в город.

Я позвонил в дверь Бране. Она не открывалась. Я почти уже смирился с тем, что его нет дома, он торчит в каком-нибудь кабаке, когда из-за дверей раздался стонущий храп. Этот звук был его характерной чертой, никто другой не храпит так, как он, т.е. он был дома, но не слышал моего звонка, а я не мог войти через закрытые двери, тогда я решил залезть через прикрытое окно. Нужно было небольшое умение вскарабкиваться, которое не было проблематичным для мальчика моего возраста. Я прытко вскочил на верх столба лестничных перил, оттолкнулся к подоконнику, не нем несколько секунд повисел, потянулся кверху и пробрался в прокурено-затхлую комнату. Поднялся с пола и через дым пробрался вперед. И увидел его. Бране с сигаретой во рту лежал на диване и спал. Марля на глазе была наполовину отлеплена. Когда я приблизился к нему, почувствовал невыносимую вонь. Из него буквально испарялся алкоголь, из его смято-коричнево-вонючей рубашки поднимались пары, которые бы могли своей мощью опьянить и меня, если бы я их слишком долго вдыхал. Сначала я уставился на спящего Бране, потом вытащил изо рта сигарету. Она все еще тлела, поэтому я погасил ее в пепельнице. Не знаю, как ему удалось курить во время сна, но в любом случае даже в таком виде он был мастером среди мастеров.

Я поправил ему от гноя пожелтевшую марлю на глазе и снова прилепил ее уже довольно попользованным лейкопластырем. Я потряс его за плечи и сказал:

– Бране, проснись!

– Ааа, – простонал он, просыпаясь, – который час? Уже утро?

– Уже восемь вечера, Бране.

– Завтра сутра я должен на чемпионат страны! Мне нельзя забыть!

– Ты уже опоздал.

– Как это опоздал?

– Турнир закончился.

– Ё-маё.

– Да, я ждал тебя, ждал, а тебя не было.

– Помню только, что мы с коллегами были в таверне у старого Майера, а потом уж и не знаю, как пришел домой.

– Из-за тебя я ужасно опозорился. Я не выиграл ни одной партии, так я переживал, что тебя не было. Я боялся, что с тобой что-то случилось.

– Прости.

– Я тебя прощаю, Бране. Еще будет много турниров.

– Ты прав, еще будет много турниров и возможностей доказать. Ты – великий талант. И я научу тебя побеждать. А сейчас, пожалуйста, почеши меня. Чешется. Я присел на диван, а он лег на живот. Я поднял его рубашку-вонючку и сосредоточился на покрасневшей потной спине. Мои мальчишеские руки погрузились в волнообразную сальность толстой кожи и сначала начали ее нежно массировать, потом в нее воткнули ногти – они беспощадно прохаживались вверх и вниз. Если я так нажимал, он всегда хотел, чтобы я нажал еще сильнее. И я никогда не был слишком груб. Ему нравился мой почесывающий массаж, ведь он мылся не так часто, поэтому все тело у него чесалось. Там, где он мог, он чесал сам, но спины он не доставал, поэтому ему нужна была помощь. Я уже думал о том, чтобы ему на день рождения купить чешущее устройство, такую зубчатую ленту, которую он бы обмотал вокруг тела и сам себя чесал, но тогда не было бы этого сближения между нами, которое проявлялось через конкретные прикосновения. Через пять минут массирования из его кожи начали сворачиваться серые катышки. Они становились все больше и больше, и так как уже начинали мешать процессу, я вынужден был стряхивать их на пол. Облупливался шахматный красавец, интеллигент, облупливался интеллектуал, облупливался крупнейший специалист по королевской индийской обороне, крупнее даже Каспарова, облупливался мой тренер, человек, которого я любил. Ведь я любил игру в шахматы больше всего на свете. Ни одна женщина не могла сравниться с шахматами. Эротика шахмат была глубже и важнее всего. Они увлекли меня своей неизмеримой красотой и глубиной. Я отклонил все приглашения на свидания, отказался от регулярных приемов пищи, причастия – только для того, чтобы иметь достаточно времени для игры. Миниатюрные шахматы я поставил прямо в туалете, чтобы не терять времени, когда идешь в туалет по большому. И поверьте мне, когда человек тужится, к нему приходит вдохновение. Отец мою увлеченность воспринял хорошо, и плохие отметки и отставания по предметам его не очень волновали. Он был рад, что я так удачно включился в общество инвалидов и нашел себе соответствующую компанию. О Бране у него были только похвальные слова, поэтому он не был против того, что большую часть свободного времени я проводил у него дома. Проблемы были с матерью. Она не понимала, в чем смысл смотрения в черно-белую доску и переставления фигур. И по-капиталистически обращала мое внимание на то, что этим не добыть хлеба, а я ей отвечал, что лучшие игроки прекрасно зарабатывают. Много раз она влетала в мою комнату и разбрасывала фигуры. Однажды даже заперла их в кладовку, а я тогда использовал маленький набор. Всегда, когда видела Бране, становилась истеричной.

– Мой сын дружит с пьяницей! – кричала она, разбивала фарфоровые тарелки, моя посуду, и стучала дверьми.

Сильнее всего она обидела меня, когда на моих глазах разорвала «Энциклопедию шахматных дебютов» – это была толстая, в твердом переплете книга; руки моей матери были мощными.

– Я глухой, мать. Обидели вы меня, – сказал я ей в присутствии отца, который осудил ее поведение, а меня успокоил тем, что купил новую книгу. И шахматы были единственной причиной постоянных ссор матери и отца.

– Как ты можешь допустить, что у нашего сына такая зависимость? – так звучал ее основной вопрос. А отец отвечал:

– Оставь его. Наш сын не слышит на левое ухо. Я все сделаю для него, чтобы он был счастлив. Ему в критические моменты нужно что-то, что бы его успокоило. В школе на перемене ко мне подошла Аня – дочь громкогласного работника бассейна, которая оставила теннис еще до того, как у нее началась менструация. Инфантильно недоросшая, надоедливая девчонка, которую интересовали парни, катание на горных лыжах во французских Альпах и дурацкие поп-ансамбли – короче ничего такого, что в интеллектуальном смысле наполняло бы дух, укрепляло творческое начало и мозговую деятельность направляло вперед. Она стыдливо посмотрела на меня и сказала:

– Моему отцу очень плохо из-за того, что ты глухой.

– Твой отец коммунист, – ответил я.

– Разве это важно? Мой папочка – специалист.

– Твой отец не умеет обращаться с хлором. Поэтому я глухой.

– Но он не виноват. Купание в вечернее время запрещено.

– Это не важно. Я – мальчик, поэтому склонен к хулиганству. Твой отец должен был позаботиться о том, чтобы бассейн лучше охраняли.

– Мой отец – золотой отец.

– Ха! Как золотой? Он же красный. А красные – преступники, которые убивали невинных людей в Кочевском Роге. Потом они нечестным путем получили их имущество. Они крали. Красная банда! Твой отец один из них. У нас дома мы плюем на таких людей. Тьфу. Я харкнул на пол и размазал туфлею. Аня впала в сильный, возможно слегка наигранный, преувеличенный плач. Слезы так текли по ее щекам, как будто ей было очень плохо из-за этого плювательного события, как будто она стыдилась своего политически ангажированного отца, как будто она сожалела о моей глухоте на левое ухо. Я хотел ее успокоить и сказал:

– Не переживай, Аня. Хотя твой отец – ничтожный человек, в некотором смысле я ему благодарен. Если бы не он, я бы никогда не стал членом общества инвалидов. Это значит, я бы никогда не начал играть в шахматы. Анин плач неожиданно перешел в легкую улыбку.

– Правда? То есть ты не злишься?

– Нет.

– Главное, чтобы ты не злился. А я уже боялась, что ты ненавидишь нашу семью. Пожалуйста, ты не должен нас ненавидеть. Мы хорошие люди. Ты увидишь. Можно тебя пригласить сегодня после уроков к нам на мороженое?

– Я не могу. Я буду учить королевскую индийскую оборону.

– А завтра?

– Тоже не могу. После уроков мы с Бране будем анализировать дамский гамбит.

– А когда у тебя вообще есть время?

– В течение следующих четырех месяцев почти нет. Я готовлюсь к получению звания кандидата в мастера спорта. Аня начала качать головой и обиженно сказала:

– Ах, ты со своими шахматами. Они для тебя важнее внимания девушки. Пусть тебе будет стыдно. Всю жизнь будешь один. Как твой вонючий учитель Бране. Не попрощавшись, она повернулась и ушла по лестнице. Я смотрел ей вслед и размышлял. Женщины и шахматы. Они никогда их не поймут. Что есть в шахматах такого, что утешило бы их женскую мечту о золотом ожерелье? Есть что-нибудь такое, что облегчило бы их любовные трудности? Что умирило бы их желание рожать детей, быть хозяйкой, быть матерью, любить мужчину, быть преданной? Как банальны шахматы по сравнению с подметанием лестниц, приготовлением обеда и глаженьем белья. Насколько они идиотски по сравнению с вязанием крючком. Как кретинистичны по сравнению с выпечкой позолоченных разлезшихся творожных рулетов, чудно завернутых в белую тряпку. Как это абсурдно. Но она еще никогда не слышала о королевском фианкетто. И в этом вся трагичность ее бытия. Бране женщины не любили, как и он не любил их, ведь у него в жизни были более важные дела. Но он не был бесчувственной тварью, слоняющейся по миру и приносящей только вред. У него были хорошо развиты чувства, наполненные божьей энергией. Он тоже был способен любить. Он был моим образцом. Он был шахматным монахом, тем, кто отрекся от установленных общественных идеалов, чтобы посвятиться своей духовности. Поскольку шахматы – это религия, то в них больше мудрости, нежели в Святом писании, Коране или в ведических текстах.

Я жду его на автобусной остановке. Сегодня турнир, молодежный чемпионат до восемнадцати лет, неожиданно я уже не мальчик, я постарел на несколько лет. За шахматной доской время течет быстрее, ведь столько комбинаций, столько заданий, в которые ты погружаешься, и которые обременяют тебя день за днем, до сна, во время сна, после сна, во время завтрака, обеда и ужина, в школе. Стресс, с которым ты ловишь кайф, – лучше героина. В один прекрасный момент ты видишь, что у тебя под носом уже растет пух, борода у тебя тоже растет, живот еще нет, но за шахматами ты приобретешь его за несколько лет.

Бране опять не пришел. Он опять напился и опять спит в своей комнате. И я опять заберусь по ступенчатой ограде и войду через окно, тихо, на цыпочках подкрадусь к нему, накрою его одеялом, чтобы ему не было холодно, обниму его и поцелую, а потом по его желанию почешу. Ногти будут глубоко проникать в его покрасневшую спину, будут образовываться серые катышки, я буду их стряхивать на пол. Я прижмусь к нему, и мы вместе уснем, проснемся поздним утром и будем анализировать, анализировать…

Все это плод моего патологического воображения. Бране уже нет на свете несколько лет. Он уснул с сигаретой во рту на своей кровати, сигарета выпала изо рта на синтетическую одежду, она загорелась, но не вспыхнула, а медленно тлела, из нее тянулся дым. Была теплая весна, а пьяный Бране все равно мерз, поэтому окно было закрыто. Дыма было все больше. И Бране задохнулся. И нашел его мертвым на следующий день я. Он был таким красивым и беспомощным. Его сердце уже не билось. У него были открыты глаза и рот. Была видна его щербоватость. Ему не было больно. Больно было мне, потерявшему его. Возможно, ко мне пришло понимание того, что он со мной играл не только в шахматы, но и использовал меня как мальчика. Возможно, пришло мучительное осознание того, что делал это не только со мной, что обманывал меня с другими мальчиками. Бране, зачем ты меня обманывал? Возможно, мне нужно было беседовать с психологом, с социальным работником, с психиатром. Возможно, я даже подумал, что из-за шахмат я потерял молодость. Возможно, в некоторые моменты я начинал его ненавидеть, и мое отношение к нему менялось. Возможно, моя барабанная перепонка заросла, и я вновь слышал на левое ухо. Конечно, сейчас я даже слышу, как морщатся горы. Слышу стрекотание сверчка, шипение минеральной воды, ох, как здорово, я слышу удары мячей на теннисных кордах. Я снова играю в теннис. Радостный паренек машу ракеткой как когда-то. Потом после игры меня поджидает симпатичная девушка и обнимает меня. Над нами птицы, над нами волшебное солнце, мы как в сказке, мы вдвоем, она и я, я и она, мы счастливы. Мы прикасаемся друг к другу и целуемся. Ах, молодость, моя молодость. Она еще не закончилась. Взявшись за руки мы идем, мечтая, по узким улочкам и теряемся в летнем лесу. Но…

Я скучаю по тому вонючему мужику. С тех пор, как его не стало, моя жизнь стала пустой и дезинфицированной. Как будто работник бассейна вылил в него сто литров хлора.

перевела Елена Балашова